Для Анны Т.

Еще один перевод с галисийского языка, на этот раз рассказ Исабель Фрейре, известной галисийской журналистки и писательницы, автора детских и юношеских книг (таких, как «Глуб против Блефа», «Глуб, удивительная рыба-еж»).

Перевод размещен с любезного согласия автора.

Для Анны Т.

Я знаю, что ты собираешься сделать. Я слежу за тобой. Уходи отсюда.

Анна в растерянности несколько раз перечитала содержание записки. Войдя в офис, она обнаружила ее на столе, в конверте, на котором стояло лишь: «Для Анны Т.» И это была она, Анна Турнес. Здесь больше никого не было с таким именем. Она осмотрела конверт и торопливо вскрыла его, полагая, что найдет внутри сообщение от начальника или от секретарши. Ни адреса, ни марки не было – ничего, что указывало бы на отправителя.

Анонимка! Вот нелепость! Она уже собиралась выбросить записку, но еще раз пробежала глазами по загадочным словам, вырезанным и не очень аккуратно наклеенным на белый лист бумаги. Яркие цвета букв странно, как-то по-детски смотрелись вместе. Но само содержание письма, конечно же, совсем не было невинным. Кто-то хотел напугать ее анонимкой.

Она ненадолго задумалась, пытаясь представить себе, как руки, составившие этот пазл, предназначенный именно ей, выбирали подходящие буквы, терпеливо, может быть даже театрально приклеивали их. Мужские руки. Она подскочила от внезапной мысли и подняла взгляд, чтобы осмотреться. Все было как всегда в помещении, которое она уже так хорошо изучила за эти пять лет. Пять лет она входила сюда в одно и то же время, за пять лет движения ее стали механическими, они были одними и теми же, вначале очень неуверенными, но потом приобрели твердость и быстроту опытной чиновницы. Никто не помог ей в первый день, как обычно помогают новичкам, хоть коллеги и поздоровались и пожали ей руку. Никто не помог, потому что в тот день было много работы, да и погода выдалась жаркая, все ходили обессиленные.  Потом о ней забыли, как это всегда с ней и случалось.

Анна сжилась со своей невидимостью. Так было всегда. В школе девочки не приглашали ее на свои дни рождения, а потом говорили: «Извини, Анна, я про тебя забыла». Ей было больно, но она улыбалась и отвечала, что ничего страшного, что она понимает. Понимает что? В одиночестве своей комнаты она размышляла над подходящим ответом, о том, что надо было ответить той дуре, и давала зарок со следующего дня стать новой Анной, более язвительной, более гордой. Слезы усыпляли ее, сон прерывал размышления и возвращал застенчивость и храбрую улыбку, которой она каждый раз встречала окончание учебного года, когда монашки награждали ее кротость грамотами, а не золотыми и серебряными медалями, которые прикрепляли к блузкам других учениц, шепча таинственные слова и по-заговорщицки улыбаясь.

Да, всегда было одно и то же. Это была не антипатия, а простое безразличие. Она замечала его сразу же, как только ее представляли. Она пыталась вести себя раскованно и улыбалась, постоянно улыбалась, но, по мере того, как она говорила, что-то появлялось в манере обращения с ней собеседников, какое-то пренебрежение, у них пропадал интерес к ней самой и к ее словам, которые становились как будто вязкими и не желали сходить с языка. Она видела себя их глазами: «Ну и занудная особа! Как её там зовут, черт возьми?» Она не выдерживала, видя свой образ в их зрачках, и спешила закончить разговор, торопливо прощалась, чтобы сбежать, вернуться в гостеприимный мир своей комнаты, к родителям, к выдуманному дневнику – прибежищу фантазий роковой женщины. Потому что Анна мечтала быть грозной, прекрасной, безжалостной. Она наблюдала за успешными женщинами, и все они были такими (разве нет?), они насмешливо смотрели на мир. Да, это было так. Она репетировала самодовольную улыбку, следя за своим отражением в зеркале. «Так, неплохо,» – подбодряла она себя. Однако результата это не давало никакого: избранными, популярными, любимыми были другие девушки.

Она не ходила пить кофе с коллегами по офису, потому что никто ее не звал, а она была слишком гордой, чтобы напрашиваться, и слишком робкой, чтобы пойти в одиночестве. Так что, когда наступал час перерыва, она делала вид, что погружена в работу и опускала взгляд, чтобы никто не догадался, как она жаждет быть такой же, как они, одной из них.

«Я слежу за тобой».

В животе защекотало от возбуждения... «Я слежу за тобой». Она представила себе уставленный на нее взгляд ‒ из тех, что пронзают тебя, не раня, горящие ненавистью глаза, (да, ну и что!), которые не отрываются от нее, когда она встает, чтобы сделать фотокопии, которые следят за тем, как она разговаривает с консьержем Шерманом, за ее движениями, когда она открывает ящик стола или надевает пальто, собираясь уходить. «Я слежу за собой»... эти глаза должны были обнаружить, что когда ей грустно, то она не красится, потому что на нее находит апатия, и надевает что попало, при этом неважно, что одежда старая или ей не идет. Эти глаза должны были заметить, что иногда, наоборот, здравый смысл уступает натиску сумасбродного оптимизма, в порыве которого она ведет себя, как кокетливая девочка-подросток, мечтающая о волшебном будущем для себя, только для себя, потому что она добродетельная и очаровательная принцесса. И идет в парикмахерскую, и надевает новые вещи, и покупает бутылку воды, ведь пить воду – полезно для кожи.

Анна Т. выпрямилась, включила компьютер и подождала, пока откроется программа, чтобы начать работать, как обычно. Но в это утро все было по-другому. Осознание того, что за ней следят, обострило ее ощущение собственного тела: она чувствовала, как нежная и бархатистая кожа, подобно пене, облегала острые плечи, как кровь, придающая румяность ее щекам, бурлила в венах и как пальцы в мягком ритме постукивали по клавиатуре компьютера. Да, таким было то утро, не похожее на все остальные в ее жизни.

Мужчины в офисе раньше казались ей обыкновенными. Они были примитивными, толстыми, носили белые носки, на поясах у них позвякивали ключи, а зубы были в пятнах... такие приметы делали их простыми коллегами по работе, в которых не было никакой тайны. В те моменты, когда давнее уныние из-за собственного одиночества лишало ее покоя, она повторяла сама себе, что они гроша ломаного не стоили. Но теперь... кто из них был способен таить в себе это ни на что не похожее и неотвязное чувство – чувство отвращения? «Никто, – покачала головой Анна, – это невозможно.» Однако затылком она ощущала на себе пристальный взгляд, он был там, позади нее.

Не оборачиваясь, она могла слышать голос Хуана. Да, может быть, это Хуан, с голосом, пронизанным темными полутонами и низкими и слегка высокомерными нотами, подобными скрипу древесины и канатов на паруснике, который плывет по неведомым землям, испускающим ароматом рома и корицы, ритму, который укачивает женщину на борту, как колебания водорослей на киле лодки, и оставляет на губах соленый вкус пота.

Да, Анна желала, чтобы это был молчаливый Хуан, который однажды принес ей профсоюзный журнал и рассказал ей о забастовке временных служащих буреподобным голосом. Нос у него был самый крупный из тех, которые Анна видела в своей жизни, и он придавал ему очень мужественный вид. Она приняла участие в забастовке, думая о Хуане, с нетерпением ожидая одобрительного, товарищеского жеста, но Хуан, похоже, ничего не заметил.

«Уходи отсюда».

Он притворялся. Теперь она понимала. Разве не всегда получается так, что любовь подпитывается мыслями в тишине и сдерживает любой свой порыв в присутствии любимого человека? Она так часто представляла себе столь романтичную возможность существования тайного поклонника, что обнаружение его в реальности ее не удивило. «Уходи отсюда». Слова выстраивались в голове Анны подобно ране, нанесенной безответной любовью. Уходи, Анна, уходи отсюда! За ее спиной Хуан, наверное, ждал реакции на свое желание ‒ столь сильное, что оно пульсировало в словах «уходи отсюда». Они были не анонимной запиской, а любовным письмом Хуана.

«Обернись, Анна, – услышала она свой внутренний голос, – наберись храбрости и брось ему вызов взглядом, скажи ему, что понимаешь его неуверенность, покажи ему, что ты достойна такой страсти»:

Там, где кончается рвение, что требует господина для своего образа

И подчиняет свою жизнь жизни другого

И нет иного горизонта, кроме глаз напротив.

Стихи Сернуды, которые столько раз приносили ей, одинокой женщине, утешение в тоскливые ночи, теперь пришли ей в голову, как спасительное заклинание.

Наконец Анна Т. обернулась. Выражение лица ее было мечтательным, вся она дрожала от предчувствия, наконец-то она стала существовать для других. Хуан поднял глаза. За его спиной, за одним из столов у окна, раздался хохот, смешавшийся с кокетливыми возгласами возмущения «ну и глупая шутка!» одной из девушек. Весь офис наполнился смехом. «Это была шутка!» – кричали все. «На свободе разгуливает убийца! Незамужние девушки, осторожнее!» – раздался чей-то насмешливый голос. Все сравнивали свои анонимки с веселостью проказливых школьников во время перемены, с веселостью подруг-заговорщиц. «Я так и знала,» - подумала про себя Анна Т. со спокойным и безропотным выражением лица. Она потихоньку выкинула анонимку и притворилась, что поглощена работой. Наступило время пить кофе.

Оборотень

Висенте Риско (1884-1963)

Галисийский писатель, журналист, общественный деятель, одна из самых важных и сложных фигур в истории галисийской литературы. 

Оборотень

Галисийская легенда

Случай, о котором я вам собираюсь поведать, рассказывали мне как чистую правду. Указывали, где все произошло: дело было возле деревеньки Тривес. Еще жив человек, от которого я услышал эту историю, в юности он знавал всех, кто принимал в ней участие, ведь не так уж давно это и было – лет пятьдесят или шестьдесят назад. Но мы ушли от прошедшей эпохи гораздо дальше, чем на шестьдесят лет: гордыня человеческая и так называемая «культура» отдалили нас от наших предков.

Говорю я об этом, потому что в наши дни ученые взялись разоблачать рассказы о таких происшествиях, мало-мальски образованные горожане в них не верят, хоть люди мудрые и знающие и уверяют, что так все и было. Я не сомневаюсь, что предки наши разбирались в жизни гораздо лучше, чем мы можем себе представить, и многое из этой мудрости еще хранит простой деревенский народ.

Но перейдем к нашему повествованию.

Дело было осенью, в пору сбора каштанов. Погода стояла изменчивая, как и бывает осенью, частенько накрапывал дождь, а день был таким коротким, что после обеда уже темнело. Тоска ноября, месяца, когда души усопших скитаются по земле, после заката солнца наполняла все вокруг.

Аншу шел по каштановой роще, что на берегу реки Кабалар. Родом он был из Собраду, а лет ему было... в общем, чтобы идти в солдаты, годков ему еще недоставало. Волосы у него были светлые, глаза голубые, а щеки румяные. Он был широк в плечах, силен, смел и отважен. В тот день он сушил каштаны в амбаре и отлучился набрать в роще листвы.

Уж не знаю, что за тайну такую хранят в себе эти сплотившиеся кроны деревьев, почти не пропускающие солнечный свет, что природа, кажется, замыкается сама в себе и молчит, но хоть она и безмолвна, непрестанно взывает ко всем чувствам человека...

Роща, по которой шел Аншу, была густой и тенистой, землю покрывала изумрудная трава, из которой там и сям выглядывали златоцветники, наперстянки, страстоцветы и грузди – любители влажных почв.

У каштановых рощ свой аромат. Он особенный, это не запах ни притаившейся в укромном уголке кустика мяты, ни фенхеля, ни терпентинного дерева, думаю, это сама тень каштановых деревьев пахнет свежестью и безмятежной тишиной. Так тихо кругом, месяц назад было слышно, как падала потрескавшаяся скорлупа каштанов, а сейчас  –  как опускаются на землю сухие листья.

Башмаки Аншу ступали по мокрой листве цвета меди и золота, лежавшей на земле, и раздавалось глухое шуршание. Он собирал листья в кучу, отделяя мокрые, уже гниющие, от сухих.

Тут как раз по склону по тропинке шел сосед и крикнул ему из-за изгороди:

–   Эй, Аншу, да ты, поди, каштаны сушишь?

–   Ну, да.

– Давай-ка, быстренько закругляйся и запрись в амбаре крепко-накрепко, не то попадешься в лапы оборотню.

Незадолго до того в округе пропало несколько детей, пасших скот в горах. Обнаружили полуобглоданный труп путника на королевской дороге. А недавно та же участь постигла швею, которая ходила по деревням, предлагая свои услуги. Затем работника семьи Мата. Среди бела дня исчез младенец, которого оставили в колыбели перед дверями дома. Случаи повторялись. Стали поговаривать,что виной всему был волк, из тех, что как отведают плоти христианской, так другая пища им не по нраву становится, потому что вкуснее нее ничего и нет. Кто говорит, что сладка она, а кто утверждает, что похоже по вкусу на свинину, но раз никто не пробовал, то знать наверняка нельзя. Еще ходили слухи, что это преступник, головорез. А еще говорили, что это человек, обратившийся волком...

Были и еще случаи, а однажды кто-то увидел следы волка, причем громаднейшего. Наконец, ни у кого не осталось сомнений: два раза на странников на дороге напал ужасный волк, и одному Богу известно, как им удалось от него убежать. Один из путников выстрелил в зверя, но тот и ухом не повел.

Страх поселился в округе, никто не решался выходить на улицу после заката, да и днем мало кто отходил далеко от собственного дома. Молва о волке-оборотне ходила от Маседы до Кироги и Вальдеоррас, да и в Виане о нем были наслышаны. Кто-то клятвенно утверждал, что волк ворвался в его дом, кто-то – что видел его там-то и там-то. Чего только не рассказывали! То – что он стар и сед, то – что черен как смоль, то – что ряд острых клыков виднеется из его пасти, то их вдруг становилось целых три ряда, описывали волка то так, то сяк – страх застил всем глаза.

Как бы то ни было, волк – штука действительно страшная. Никакого другого зверя человек так не боится. В нем есть что-тоособенное... Взгляд волка притягивает как магнит, глаза его горят во тьме, как тлеющие угли. Глухой, беззвездной ночью этот зловещий спутник может сопровождать тебя, но самого его ты никогда не увидишь, лишь два глаза-огонька выдают его присутствие. Волчий взгляд пронзает как шпага, кровь леденеет в жилах, и ты не в силах пошевелиться... На волка необязательно смотреть, достаточно услышать его жуткий вой, чтобы по телу пробежала леденящая дрожь, как будто ты увидел привидение или в ночной тиши чья-то невидимая рука отвесила тебе затрещину.

А вдруг волк – существо не из нашего мира... Что-то в нем, несомненно, есть, и предки наши, возможно, знали его тайну, но ныне люди все позабыли!

Аншу жил в те стародавние времена, и не вся его сила ушла в рост  –  он хорошо знал, что нужно делать. Так что, как только стемнело, он вернулся в амбар, крепко запер дверь, на всякий случай заложил ее двумя палками, проверил, хорошо ли закрыто слуховое окно, и положил на лавку рядом с печкой топор, чтоб был под рукой. Затем сунул несколько щепок в тлеющие угли и дул на них, пока не разгорелось пламя. Тогда он принялся отламывать щепки и подбрасывать их в огонь. Когда пламя весело заплясало, создавая на стенах причудливую игру света и тени, Аншу достал кусок сала и, не торопясь, стал есть его вприкуску с хлебом. Покончив с едой, он вылил остатки вина, что еще были на донышке, из бутылки себе в рот, отер губы тыльной стороной ладони и уставился на огонь.

Стояла тишина, слышно лишь было, как горят дрова, лопается скорлупа каштанов, выложенных на просушку, и свистит за стеной ветер, перегоняя с места на место сухую листву. Издалека едва доносился шум воды в реке Кабалар, что текла внизу, в долине.

Аншу уже почти задремал, когда ему вдруг послышалось, что кто-то скребется в дверь. Обеспокоенный, он прислушался повнимательнее, но звуки не повторились. Да и откуда бы им быть! И чего только этот чертов Матеу заговорил об оборотне! Но... теперь да... теперь точно... кто-то скребся за дверью!

– Провалиться мне на этом самом месте, если это не он, - подумал Аншу.

Охваченный страхом, он тихонько встал и взял топор. Теперь было не до шуток: в дверь кто-то ломился, да с такой силой, что доски трещали. Аншу юркнул в неосвещенный угол амбара.

Внезапно дрожь пробежала по его телу – от макушки до кончиков пальцев на ногах, весь он покрылся гусиной кожей: в двери образовалась щель, в которую просунулась передняя лапа огромного волка с длинными черными острыми когтями, сверкавшими в отблесках огня.

У Аншу не было никакого желания стоять и смотреть, что будет дальше. Он бесшумно вскарабкался на печку, в которой сушились каштаны, и спрятался там под потолком, откуда и принялся следить за дверью, полумертвый от ужаса.

А там уже появилась вытянутая морда и белые клыки, в несколько секунд взломавшие доски, и через образовавшуюся дыру в амбар ворвался волк-оборотень.

Аншу не раз встречался с волками – я уже говорил, что это был парень не то, что нынешние. Но такого волка – такого черного, косматого, жутко огромного, с такими кровожадными и светящимися глазами, которые заблестели еще больше в отблесках пламени очага, с такими белыми и острыми как нож клыками, с такой темной, исмазанной свежей кровью мордой, такими большущими когтистыми лапами – подобного волка Аншу еще никогда в жизни не видел. Спрятавшись наверху на печке, Аншу дрожал как осиновый лист, но не двигался с места.

Оборотень осторожно приблизился к огню, обнюхал лавку и топор, который Аншу оставил на полу, нож и хлеб, лежавшие на лавке, и замер. Аншу слышал его тяжелое, как будто усталое дыхание.

А затем случилось вот что: оборотень вдруг начал кататься по полу, шкура с него сползла, и он обратился прекрасной, как только что распустившийся цветок, девушкой. Из одежды на ней была лишь ночная сорочка, распущенные и спутанные темные, с золотыми отблесками волосы доходили до бедер.

Она села на лавку к огню, чтобы погреться, видимо, она вся продрогла. Аншу не сводил с нее глаз и заметил, что по ее мертвенно-бледному лицу ручьями текли слезы. Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась так горько, что душа разрывалась, глядя на нее.

И тут Аншу озарило. Не знаю уж, что ему подсказало, наверное, мудрый дух предков, который живет в каждом из нас. Как бы то ни было, он схватил палку, лежавшую на печке, высунув одну руку, подцепил палкой волчью шкуру, лежавшую у ног девушки, и швырнул ее в огонь.

Девушка издала горестный вопль:

– Ай, шкура, моя шкура!

Шкура яростно сопротивлялась, пытаясь выскочить из очага и броситься к девушке, но Аншу крепко прижал ее палкой и не пускал. И хоть шкура и выбивалась и шипела, но в конце концов сгорела до тла.

Тогда девушка подняла на Аншу зеленые с золотыми искорками глаза и нежно сказала ему:

– Спускайся, теперь не бойся, ты ведь меня освободил!

Аншу слез с печки и сел рядом с ней.

– Моя мать наложила на меня проклятие, а ты его снял.

Юноша спросил:

– Как это произошло?

– А вот как. Я дочь сеньора Фарруку да Навеа, царствие ему небесное. Он умер, когда я была совсем малышкой, мать моя вышла замуж за человека из Сан Клодиу, и он поселился у нас. Поначалу я его не боялась, он со мной даже не разговаривал. Я пасла скот в горах, готовила еду для матери с отчимом и для свиней, собирала хворост, копала картошку. Они ходили на сельские праздники, брали с собой пироги и вино, а меня оставляли одну дома... Но когда я подросла, отчим стал предлагать брать меня с собой, хоть матери это было и не по вкусу. Однажды он даже сказал, что, если мать не хочет идти, так пойдем только мы вдвоем – он и я. Со мной он был ласковее, чем с матерью. И вот однажды, когда я собирала хворост в лесу, он приблизился ко мне, по глазам я прочитала, что он задумал. Никого не было рядом, чтобы защитить меня, и я, обороняясь, отхватила ему руку острым ножом, которым обрезала ветки.

Когда раненого отчима привезли домой, мать разъярилась не на шутку, бросилась на меня, и, если бы ее не удержали соседки, убила бы собственную дочь. Поняв, что поколотить меня ей не дадут, она как будто взбесилась и закричала:

– Прочь из дома, негодяйка! Неблагодарная дочь! Волчье отродье! Волчица! Чтоб Господь превратил тебя в волчицу и скиталась ты по горам с остальными волками!

Проклятие ее сбылось. Я уехала к тете, сеньоре Фермине да Поуса, сестре отца, вдове. Бедняжка жила одна, детей у нее не было. В тот же вечер я почувствовала ужасный жар. Что-то странное происходило в моем теле, я не понимала, что это, и очень боялась.

На следующий день я никому не рассказала об этом, и не взяла в рот ни крошки, хоть тетя и старалась накормить меня. Я боялась прихода ночи и думала, что именно тогда со мной случится то, что должно было случиться, хотя я и не догадывалась, что это было проклятие. Что-то шевелилось внутри меня, перемещалось, лежало камнем в голове, у лба, и болело так, что невозможно было притронуться...

Ту ночь я плохо помню, я была не в себе: скребла ногтями по простыне, раздирала ее в клочья зубами, принялась выть, как волк.

Тетя побежала за соседкой-знахаркой, которой я все и рассказала. В ответ прозвучало:

- Это проклятие наложила на тебя мать. Если она сделала это со зла, то так все и будет, разве что Господь Всемогущий решит по-другому. Вспомни-ка, что случилось с сыном Росы да Портелинья! Ему наговорили, что умрет он на войне, и, хоть военной службы ему удалось избежать, на войне он все-таки и умер. Эх, если бы у меня была частичка святых мощей, как у Салгейроса, который уехал в Барку... Слушай, дочка: проклятие не может снять даже тот, кто его наложил, пусть он потом и раскается. Это как порча, сглаз или колдовство. У всего этого одна природа. Если у человека есть такая сила, то он может творить все, что угодно, как знахарь. Но часто сила такая приходит случайно, когда проклятие вырывается в порыве ненависти. Тебе придется скитаться по горам в волчьем обличье все положенное время или пока не пропадет куда-нибудь твоя волчья шкура. Лучше будет, если ее сожгут, потому что иначе ты все равно будешь искать ее повсюду, пока снова не наденешь.

Так все и случилось. Следующей ночью, третьей по счету, уж и не помню, о чем думала, но ушла из дома и не вернулась больше. Так и бродила, потерянная и проклятая, до сегодняшнего дня, пока мне не встретился ты. Да вознаградит тебя Бог за то, что ты вернул меня в мир благочестивых христиан!

Вы уже и сами, наверное, догадались: говорят, что Аншу и девушка сыграли свадьбу.

Оригинал: http://www.fundacionvicenterisco.com/gfx/Descargas/O%20lobo%20da%20xente.pdf